Как мы перевезли бабушку к себе жить

Как мы перевезли бабушку к себе жить

В юности была у меня подружка. Дружили крепко, почти что семьями. У ее матери было две сестры: старшая — Галина, младшая — Света. У Светы была очень старенькая свекровь, на то время баб Мане было за 80 лет, она всю жизнь прожила в каком-то степном селе, выезжая изредка только в райцентр.

Кое-как муж тети Светы уговорил свою старенькую маму перебраться к нему, нашел кучу поводов и доводов: дом его без присмотра, хозяйство, скотина, птица — все само по себе, дети в школе, сами на работе. Хоть бы переехала ты, мама, да помогла. Помочь для баб Мани — святое, согласилась. С условием: приедет сама, пусть только Генка (сын) встретит на вокзале.

Генка согласился, строго-настрого наказал маме — от здания вокзала ни ногой!

Вот приехала баб Маня, стоит ждет сына. А того что-то минут на 10-15 в пути задержало. Это ж целая вечность. И пошла бабушка спрашивать: может, кто и подскажет — где живет Генка Черник? А в городе 300 000 населения.

Вышла на привокзальную площадь, там фонтан, цветы, лавочки, люди сидят. Подошла со спины к одному, похлопала по плечу:

— Гля, сынок, чи ты не знаешь — где тут Генка Черник живет?

Оборачивается сынок, батюшки-светы -негр! Бабушка едва дар речи обрела:

— Да бесовская же твоя душа! Мой Ванька пил — у него хочь нос краснел, а ты допился, что аж почернел! Тьфу! — на этих словах схватил маму подоспевший Генка, увез домой.

Первым делом бабушка настрамила «ленивых кобыл» — Свету, Галину да Нельку (мать подруги моей). Сидят как барыни-де. Давай, Генка, бери в совхозе буряк, мы с девками (60, 50, и 45 лет) прополем, а ты или сахаром возьмешь с совхоза оплату, или колесо к машине своей с сельпо стребуешь. Пристала — как с ножом к горлу и пока Генка не взял в колхозе соток 10 свеклы на прополку — не отстала. Сходили с «ленивыми кобылами» на прополку раза два. Бабушке — хоть бы хны. Руки за спину заложила и пошла. С утра до обеда тяпкой тюк-тюк-тюк, не разгибаясь, затем обед, в теньке часа 2-3 отдыхают, потом прополка до вечера. «Ленивые кобылы» уже и умерли, и воскресли не по разу, и валидола насосались, и корвалола нахлебались, а баб Маня тяпочкой тюк-тюк-тюк… Взвыли сестры, убедили Гену — откажись от делянки, не то всем нам каюк! Как-то отказался, не вспомню как уже.

Баба Маня оставалась в доме за хозяйку и все успевала: кормила завтраком Свету, Гену, внука, внучку, зачастую завтраки всем были разные, и готовила она их сама. Вставать привыкла затемно, кому кашу сварит, кому яичницу, кому оладушков. Всех накормит, проводит. Дома подметет, со скотиной управится, в огороде повозится, обед приготовит, а там уж и внуки из школы придут. Пытались запрещать ей так нагружаться — обижалась, грозилась уехать обратно в село.

И вот как-то раз, всех накормила, всех проводила, осталась только внучка, ей надо было не к первому уроку идти.

Подозвала ее баб Маня:

— Люсь. Звони-ка Генке. Пусть приедет.

— Зачем, ба?

— Надо. Ты не бойся. Скажи ему — дескать баб Маня сказала, что будет умирать.

Люська плакать, верещать, бабушка ее успокоила, снова посылает — позвони отцу, вот позвони, пусть приедет.

Позвонила Люська. Пока отец ехал, бабушка помылась в душе, надела на себя все чистое, застелила чистую постель, легла.

Приехал Генка. Посидел около матери, поговорили, обнимались, оглаживали друг друга по рукам… Вот и Света пришла с работы, внук прибежал.

— Ну вот, детки милые, всех я вас увидала, все вы справные, хорошие, со всеми попрощалась. Оставайтесь с Богом, а мне уж пора.

И так тихо закрыла глаза и выдохнула.

В домовине своей лежала — светлая, чистенькая вся, и казалось даже, что улыбалась.

Источник